Столица и оккупанты
«Проблема другого» та ментальность киевлян, львовян, одесситов…
«А вы отдаете себе отчет, что в Городе идет настоящая война?» (Валерий Грузин. Гибель Киева. – К. : Амадей, 2008). Война в Киеве – реальная и рефлексийно-литературная – к сожалению, не новость. Булгаковские «Дни Турбиных» помнит, вероятно, каждый. Но здесь – роман-online; на сюжетном календаре – 2008-й.
Киев завоевывают донецкие (автор пишет – «конецкие»). Не военная, конечно, оккупация, а однако, временами, и военная выглядит более привлекательно. Вон как в конце 1920-х писал
В. Домонтович (в романе «Доктор Серафикус») о первом немецком приходе в Киев – как часово-просторову оазис в ходу перманентной московской агрессии: «1918 год утвердил для революции отдых. Лето 18 года принесло белый хлеб, ясность и покой, обычно устоявшийся строй, солнце, пляж, Курбасив «Молодой театр» с Кляйстом и Шекспиром, «Биба-бо» из Агнивцевым, раздетую «Леду» Анатоля Каменского, венскую оперетту» (В. Домонтович. Доктор Серафикус. Без почвы. – К. : Критика, 1999).
Совсем не так идиллически в настоящее время. Следом за Премьером Януковичем на столицу двигает туча денежной и без комплексов человекообразной саранчи: рекетом отбирают у киевлян их бизнесы и квартиры, устраивают из традиционных киевских жилищ «помесь казармы и будуара». Чуть ли не насилуют, как те татары, киевлянок. Одно слово, как сказал бы киевлянин в екзили, – «морально-политични выродки» (Владимир Диброва. Андреевский подъем. – К. : Факт, 2007).
Но «живут в Киеве люди загадочные и несуетные», – писал классик (Павел Загребельный. Я, Богдан. – К. : Советский писатель, 1983). Терпят до времени. Спят. Другой киевлянин, Андрей Курков, эти сны пересказал так: «Ночью мнет снится русский лесс. Почему русский? Да потому, что где-то далеко, среди высоких елей, кто-то постоянно перекрикивался, используя русский мат» (Андрей Курков. Последняя любовь президента. – Х. : Фолио, 2004). Но кошмар не может длиться вечно. «Киевский человек» Александр попадает под донецкую раздачу (включительно с «наездом» на свою Беатриче) и одного утра просыпается Робин Гудом, «с мощным ощущением своей силы»: «Спасибо донецким, драли они нас, спящих, разбудили».
Завязывается боевик: «Вот уж теперь вон им Огород не отдаст… Ничего, за пропуск в Киев вон заплатит. И за эту дозу заразы, которую принесет с собой в эту квартиру, в этот дом, на Крещатик, в сам Киев. Аминь!» Подсознание начинает наигрывать герою трагедийно-оптимистични мелодии Утесова, подталкивая к адекватным выводам: «Мальченка мог закрыть телом родную мостовую вот напирающих немцев и румын. А чем это румыны хуже конецких? То же оккупанты. Им ничего не надо. Только грабить». Кстати, эта одесская аллюзия имеет или не мистический привкус: почти в то же время на пятьсот километров южнее вышла печатью книжка Александра Дорошенко «Мой огород: поэма» (Одесса: Моряк, 2008). И мне давно не случались произведения с таким высоким уровнем «повстанческих» эмоций, как в этих двух книжках.
Распеченный жаждой мести, наш герой перебирает варианты активного сопротивления: «Ну должно же найтись пар сотен тысяч нормальных киевских мужиков, способных по кирпичику разобрать «Вавилонскую башню» на Грушевского, убрать стекляшку в оперного, восстановить Сенной и выгнать, наконец, из города архитектора Дедушкина на его историческую семью – пусть садит свои стеклянные какашки в Челябе». Относительно архитектора, то это так – традиционная киевская проблема, независимо от цвета оккупантов. Знаний киевовед Дмитрий Малаков утверждает, что последние две сотни лет «к Киеву посылали архитекторов неукраинского происхождения» (Дмитрий Малаков. Прибыльные дома Киева. – К. : Кий, 2009).
Впрочем к системным терактам в романе не доходит. В кульминационный момент киевляне ограничиваются тем, которые сбрасывают штаны из одного высокопоставленного «конецкого» агрессора и при всем народе полосуют его розгами. Пусть light – а однако самосуд, хоть и вимушено-спровокований. А после прочтения этой остросюжетной истории остаются больше вопросов, чем ответов.
Как-то так случилось, что на протяжении восемнадцати лет не появилось книжек, где бы интеллектуалы рассуждали над причинами и последствиями разных «оккупаций» Киева. Возможно, таки прав уже упоминавшийся П. Загребельний: «Жить в Киеве такое большое счастье, что это угрожает отупением чуттив, охладело ко всему, что вне этого города». Классик был определен, что «Киев не дается ни для кого. В Киев едут на поклон, а не жить. Кто любит движение, передвижение, тот здесь не усидит. Киев не принимает никого посторонного». Но Павел Архипович таки выдавал желаемое за действительное. За двадцать лет, которые минули со времени его розмислив, стало ясно, что проблема «оккупаций» всегда актуальна для всех больших исторических городов. И уже имеем, к счастью, пример львовских интеллектуалов, которые в последнее время активно рефлексируют над современным ментальным коктейлем из живучих ингредиентов «польского», «австрийского», «российского», «советского», «сельского» Львова. Между прочим, роман «Гибель Киева» фактически построена по идейному сценарию, что предложил Юрий Винничук в есеи о модерной львовской «оккупации»: «Разрешено же не любить немцев, то почему нужно прятаться со своей нелюбовью к москалям?» (Leopolis multiplex. – К. : ГРАНИ-Т, 2008).
Дискуссии гуманитариев о разносторонних культурных влияниях на менталитет города-памятки позволяют находить легитимные способы (собственно – научные) решения действительно взрывоопасной «проблемы другого». Когда же такой дискурс отсутствует, остается беллетристика формата «Что делать?». Здесь уместный и феерверк эмоций, и экстремизм в головах персонажей, и их активность за логикой «цель оправдывает средства». Хоть как парадоксально, именно такой формат никогда не дает взвешенного ответа, что же его делать. Так и с романом Валерия Грузина; в одном месте, например, подибуемо интересный тезис, стражу серьезных аналитических размышлений: «Пока Огород не восстановит баланс еврейской крови, горожане не оторвут своих задниц с диванов». Но в романном пространстве проверить-дослидити это невозможно за определением.
Как литературный жанр влияет на авторские выводы, очень хорошо видно на сопоставлении роману В. Грузина с вышеупомянутым инвентар-дослидженням Дмитрия Малакова «Прибыльные дома Киева». Оба автора – Киевлянина с большой буквы; их жизни – это жизнь для Киева. Последняя фраза книжки Д. Малакова такова: «А дальше наступило время бескомпромиссного, дерзкого и хищнического «уплотнения» исторической застройки центра Киева небоскребами, перед которыми прежний «небоскреб» Гинзбурга на Институтской, 16-18 – игрушка. Новая «лихорадка» длится. Длится жизнь!»
Вот сковородинивске «длится жизнь» (да еще и с восклицательным знаком) – будто выплавлен алхимиком «философский камень». Д. Малаков изучает «прибыльные дома, которые благодаря жовтоцегляним фасадам сформировали своеобразную, сугубо киевскую урбанистическую среду». Но, извергнув на читателя кучу архивных свидетельств, автор показывает, что во времени з’яви эти в настоящее время классические дома считали за безвкусицу, вызванную теми же волнами «оккупаций» (здесь, хоч-не-хоч, вспомнишь, как сначала парижане хаяли Эйфелевую башню).
Исследователь начинает именно с «оккупационной» стратифицированности. За переписью 1897 года, в Киеве жило 260 тысяч люда. Из них мещан была меньше половины, крестьян – 68 тысяч, пенсионеров имперской армии – 10 тысяч, купцов – почти семи тысяч, иностранных подданных – свыше 5 тысяч. На этом социальном фоне началась первая киевская «строительная лихорадка». В начале ХХ века новая политическая ситуация повлекла дежурный приплыл «оккупантов», вторую «строительную лихорадку», в результате чего «залюдненисть Киева на 1914 год составляла 623,3 тыс. человек, или, в сравнении с переписью 1897 года, выросла в 2,5 разы».
И кто тогда формировал внутренне-внешний образ Киева? «Иметь прибыльный дом было не только выгодно, но и престижно: среди домовладельцев были крестьяне, мещане, купцы, офицеры и генералы, врачи, профессора университета, дворянство и титулованы лица». Построен Владиславом Городецким «Дом с химерами» сначала восприняли враждебно, да и сам архитектор не выглядел для современников «белым и пушистым»: в этом прибыльном доме на Банковской были наивысшие арендные цены. Но именно прибыльные дома (исключительно коммерческий проект, никакой «духовности») стимулировали разнообразные комфортные изобретения; в этих многоэтажках появились первые лифты, домофоны, консьержи. А в какой странный способ эти прибыльные дома повлияли именно на духовность киевлян! Часто наемные квартиры меблировали, и в интерьерный ассортимент попадало пианино. Через то «игры на фортепиано учили обязательно всех детей той прослойки общества, которая жила в прибыльных домах». Еще один стандарт: на обязательном преддиванном столике обычно лежал «альбом с видами Киева издания С. В. Кульженко».